Финальное унижение

И все же я предубеждена против подчеркивания именно этого аспекта; точнее сказать, я предпочитаю другие аспекты. Гробницы, храмы, золото Тутанхамона — все это вещи волнующие и драматичные, однако они не так интересны для меня, как другие, менее осязаемые контакты с древним и чуждым нам миром. Мой интерес к археологии стимулировался вначале сказками о спрятанных сокровищах, но со временем я обнаружила, что идеи прошлого привлекают меня еще больше, чем его артефакты. И это привело к другому, очень личному и, быть может, субъективному открытию. Люди, которые читают и пишут об истории, имеют обыкновение дивиться «неожиданно современному» звучанию древнего института или выражения. Я испытывала это сама, и я люблю холодок узнавания, который чувствуешь при такой встрече. В более широком смысле работы прошлого, возбуждающие наши эмоции, не являются ни древними, ни современными, ни египетскими, ни американскими — они просто человеческие. Специфическое выражение данной мотивации может больше не использоваться или не приниматься нашим обществом; но оно может быть вполне законным в культуре, в которой действует, и когда мы приходим к пониманию других элементов этой культуры, то видим за незнакомым фасадом экзотического обычая человеческое стремление, которое узнаваемо, как наши собственные черты в зеркале.

Это не значит обесценивать историю или пренебрегать ее уникальностью. Богатство и разнообразие предлагавшихся решений многочисленных проблем, стоящих перед человеком, удивляет и ужасает; жизни не хватит на то, чтобы охватить их многогранную сложность. В этом бесконечном разнообразии заключается одна сторона притягательности исторических исследований, а в очаровании исторических обычаев — другая. Египетские погребальные обычаи — возьмем единичный пример — по совершенно понятным причинам интригуют читателей многих поколений: процесс мумификации, сложно устроенная гробница, магический ритуал, богатое убранство и утварь покойного. Читая описания фантастических гробниц, мы дивимся изобретательности их строителей, которые предусмотрели каждую постижимую неприятность, которая может случиться с обнаженной душой, путешествующей сквозь тьму к бессмертию. Каким фантастически гротескным, каким причудливым был духовный мир, который провидели эти давно умершие незнакомцы!

И затем мы набредаем на единственное предложение, на изолированную фразу. И церемониальная маска исчезает, открывая особенную едкую горечь человеческого стремления к бессмертию, со всей его неуверенностью и болезненным желанием. «Никто не возвратился оттуда, чтобы рассказать нам, как они живут».

Плач по мертвому ребенку, требование справедливости, стремление возлюбленного к возлюбленной — перед нашим признанием универсальности человеческих эмоций время и пространство сжимаются, барьеры языка, цвета кожи и национальности рушатся; мы читаем мысли человека, мертвого уже три тысячелетия, и называем его братом.

<{1}p>
1 2 3 4 5