Отчаяние и избавление

Вот другой образчик истинной в своей лаконичности поэзии:

Боги, которые жили прежде, покоились в их пирамидах; Обожествленные мертвые также похоронены в их пирамидах; И те, кто построил дома, Которых больше нет.

Я слышал рассуждения Имхотепа и Хордедефа, Словами которых так часто говорят люди. Где их место теперь?

Их стены развалились, и домов их больше нет, Как если бы их никогда не было.

Посмотрите, к чему ведет нас автор, — тщета мирской власти не менее велика, чем тщета интеллектуальных достижений; даже мудрость не может спасти знаменитых мудрецов прошлого от забвения. Вывод? Ешь, пей, веселись...

Менестрели, развлекавшие вельможу на его праздниках, распевали эту песню; некоторые из слушателей начертали ее слова на стенах своих гробниц, где они стали исповеданием веры. Некоторые вельможи копировали другую песню арфиста, выражающую иной подход к жизни и смерти.

Я слышал те песни, что в древних гробницах, И что они говорят,

Восхваляя жизнь на земле и принижая область мертвых. Хорошо ли они делают, говоря так о стране вечности, Честной и справедливой, Где нет ужасов?

Ссоры отвратительны ей; никто не насмехается над своим собратом.

Это страна, против которой никто не может восстать. Вся наши родня покоится там с начала времен. Потомство миллионов приходит туда, каждый человек. Ибо никто не может остаться в земле Египта; Нет ни одного, кто бы не ушел.

Протяженность всего земного — только сон. Но добром встречают того, кто достиг Запада.

Любая из этих красивых и грустных песен прозвучала бы странно в гробнице вельможи Древнего царства, в которой выражались наивные ожидания материальных благ будущей жизни. В эпоху IV династии вельможи хвастались своими деяниями и повышениями по службе. «Я получил за это великие похвалы; никогда не совершал подобного ни один вельможа передо мной». Биографические надписи I Переходного периода тоже говорят о великих делах. «Я спас мой город, — ядовито замечает один вельможа, — от ужасов царского дома». («Ну, знаете ли!» — воскликнул бы Хуфу.) Но в текстах этого периода есть нечто новое — почти тревожное утверждение других деяний и иных достижений, резко противостоящих бахвальству карьерой или богатством.

«Я давал хлеб голодным, воду жаждущим и одежду раздетым. Я хоронил стариков. Я был отцом сироте, мужем вдове. Я не делал зла народу, ибо это ненавидит бог. Я отправлял правосудие, как желал царь...» — таков взятый из многих надписей перечень добродетелей, притязания на которые характеризуют этот период.

Было бы цинизмом говорить, что некоторые из людей с такими притязаниями были безнадежными грешниками. Важен факт, что эти притязания высказывались. Стремление к бессмертию, вероятно, вещь такая же древняя, как сам человек. Даже неандертальские охотники хоронили своих мертвых с орудиями, которые понадобились бы тем в будущей жизни, с запасом пищи для самого длинного из путешествий. По мере того как общество становится более сложным, а жизнь — более приятной и желанной, человек ищет все новые средства продления удовольствий — роскошные гробницы, запасы пищи и прочих нужных вещей, сложные методы сохранения тела, золото, драгоценности и высокое положение. Но человек никогда не был уверен в том, что его золото является подходящим средством обмена в раю. Социальный распад и физические разрушения I Переходного периода придали сомнениям египтян большую остроту. В течение всего этого периода мы видим, наряду с цинизмом и гедонизмом, попытку заменить ценности, оказавшиеся неадекватными, другими, которые, будучи невидимыми и неосязаемыми, не подвержены распаду.

1 2 3 4 5 6 7 8